ЗОЩЕНКО Михаил Михайлович (1894-1958), русский писатель. В рассказах 20-х гг. преимущественно в форме сказа создал комический образ героя-обывателя с убогой моралью и примитивным взглядом на окружающее. ''Голубая книга'' (1934-35) - цикл сатирических новелл о пороках и страстях исторических персонажей и современного мещанина. Повести ''Мишель Синягин'' (1930), ''Возвращенная молодость'' (1933), повесть-эссе ''Перед восходом солнца'' (ч. 1, 1943; ч. 2, под названием ''Повесть о разуме'', опубликована в 1972). Интерес к новому языковому сознанию, широкое использование форм сказа, построение образа ''автора'' (носителя ''наивной философии''). Произведения Зощенко подверглись уничтожающей критике в постановлении ЦК Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) {ВКП(б)} ''О журналах «Звезда» и «Ленинград»'' (1946) как клевета на советскую действительность. * * * ЗОЩЕНКО Михаил Михайлович [28 июля (10 августа) 1894, Петербург (по др. сведениям — 1895, Полтава) — 22 июля 1958, Ленинград], русский писатель, сатирик, драматург. Ранние годы. Родился в небогатой интеллигентной семье (отец — художник-передвижник, мать — писательница; обремененная семьей, где было восемь детей, она иногда печатала свои рассказы в газете ''Копейка''). В 1894 в 20 лет, прервав учебу в университете, Зощенко ушел на фронт, где был командиром взвода, прапорщиком, командиром батальона. За личную храбрость был награжден пятью орденами, среди которых был редчайший - солдатский Георгиевский крест. Тогда же был ранен, отравлен газами, получил порок сердца и депрессию, обострявшуюся во время крутых переломов его судьбы. После Февральской революции, при Временном правительстве, работал начальником почт и телеграфа, комендантом Главного почтамта в Петрограде, секретарем полкового суда в Архангельске. После Октябрьской революции служил пограничником в Стрельне и Кронштадте, потом добровольцем ушел в Красную армию, где был командиром пулеметной команды и адъютантом под Нарвой и Ямбургом. В 1919 был демобилизован, начал писать. Первые опыты —литературно-критические статьи (книга ''На переломе'', не завершена). В 1921 в ''Петербургском альманахе'' опубликовал свой первый рассказ. Демобилизовавшись, попробовал себя во множестве профессий и никогда об этом не жалел: внутренний опыт военных и первых послереволюционных лет лег в основание его художественного видения. Литературное окружение. Желание стать профессиональным писателем привело Зощенко (1921) в группу ''Серапионовы братья'' (Л. Лунц, Вс. Иванов, В. Каверин, К. Федин, Мих. Слонимский, Е. Полонская, Ник. Тихонов, Ник. Никитин, В. Познер). ''Серапионовы братья'' чуждались демагогии и суесловной декларативности, пытались сделать искусство независимым от политики, в изображении реальности намеренно шли от фактов жизни, а не от лозунгов. Их позицией была осознанная независимость, которую они противопоставляли рано сформировавшейся идеологической конъюнктурности в советской литературе. Критики, опасливо относясь к ''серапионам'', считали тем не менее, что Зощенко является ''наиболее сильной'' фигурой среди них. Творческая установка. Самосознание Зощенко складывалось в социокультурном контексте русского жизнетворчества. Революция усилила в нем идею непосредственного участия в преобразовании жизни. Порвав со своим классом еще до революции, как он заявлял неоднократно, Зощенко воспринял ее как ''гибель старого мира'', ''рождение новой жизни, новых людей, страны''. Его мировоззрение располагалось в русле ''интеллигентски-народнической'' (А. Воронский) тенденции 1920-х годов. ''Я всегда, — писал он Горькому в 1930, — садясь за письменный стол, ощущал какую-то вину, какую-то, если так можно сказать, литературную вину. Я вспоминаю прежнюю литературу. Наши поэты писали о цветках и птичках, а наряду с этим ходили дикие, неграмотные и даже страшные люди. И тут что-то страшно запущено. И все это заставляло меня заново перекраивать работу и пренебречь почтенным и удобным положением'' (Литературное наследство, Т.70, М., 1963, с. 162). Так родилась проза Зощенко, которую пародисты называли литературой ''для небогатых'' (''Литературный Ленинград'', 1935, 1 января, с.4). Прежняя литература была писателем отринута как вялая и пассивная. Он боялся ''дворянской реставрации'' в литературе, А. Блока считал ''рыцарем печального образа'' и надежды возлагал на литературу с героическим пафосом, моделируя ее по Горькому и Маяковскому (книга ''На переломе''). В ранних рассказах Зощенко (''Любовь'', ''Война'', ''Рыбья самка'' и др.) была ощутима школа Чехова, вскоре, однако, отринутая: большая форма чеховского рассказа казалась Зощенко не соответствующей потребностям нового читателя. Он избрал краткую форму в 100-150 строк, которая надолго стала канонической формой его сатирических рассказов. Он хотел писать языком, где был бы воспроизведен ''синтаксис улицы... народа'' (Перед восходом солнца. ''Октябрь'', №6-7, с. 96). Себя он считал человеком, временно замещающим ''пролетарского писателя''. Зощенко-сатирик. Первой победой были ''Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова'' (1921-22). О верноподанности героя, ''маленького человека'', побывавшего на германской войне, было рассказано иронически, но беззлобно; писателя, кажется, скорее смешит, чем огорчает, и смиренность Синебрюхова, который ''понимает, конечно, свое звание и пост'', и его ''хвастовство'', и то, что выходит ему время от времени ''перетык и прискорбный случай''. Дело происходит после Февральской революции, рабье в Синебрюхове еще кажется оправданным, но оно уже выступает как тревожный симптом: произошла революция, но психика людей остается прежней. Повествование окрашено словом героя — косноязычного человека, простака, попадающего в различные курьезные ситуации. Слово автора свернуто. Центр художественного видения перемещен в сознание рассказчика. В контексте главной художественной проблемы времени, когда все писатели решали вопрос ''Как выйти победителем из постоянной, изнурительной борьбы художника с истолкователем'' (К. Федин), Зощенко был победителем: соотношение изображения и смысла в его сатирических рассказах было на редкость гармонично. Основной стихией повествования стал языковой комизм, формой авторской оценки — ирония, жанром — комический сказ. Эта художественная структура стала канонической для сатирических рассказов Зощенко. Поразивший Зощенко разрыв между масштабом революционных событий и консерватизмом человеческой психики сделал писателя особенно внимательным к той сфере жизни, где, как он считал, деформируются высокие идеи и эпохальные события. Наделавшая много шума фраза писателя ''А мы потихонечку, а мы полегонечку, а мы вровень с русской действительностью'' вырастала из ощущения тревожного разрыва между ''стремительностью фантазии'' и ''русской действительностью''. Не подвергая сомнению революцию как идею, Зощенко считал, однако, что, проходя сквозь ''русскую действительность'', идея встречает на своем пути деформирующие ее препятствия, коренящиеся в вековечной психологии вчерашнего раба. Он создал особый — и новый — тип героя, где невежество было сплавлено с готовностью к мимикрии, природная хватка — с агрессивностью, а за новой фразеологией были скрыты прежние инстинкты и навыки. Моделью могут служить такие рассказы, как ''Жертва революции'', ''Гримаса нэпа'', ''Тормоз Вестингауза'', ''Аристократка''. Герои пассивны, пока не понимают, ''что к чему и кого бить не показано'', но когда ''показано'' — они не останавливаются ни перед чем, и их разрушительный потенциал неистощим: они издеваются над родной матерью, ссора из-за ершика перерастает в ''цельный бой'' (''Нервные люди''), а погоня за ни в чем не повинным человеком превращается в злобное преследование (''Страшная ночь''). Новый тип стал открытием Зшщенко. Его часто сравнивали с ''маленьким человеком'' Гоголя, Достоевского, позже — с героем Чарли Чаплина. Но зощенковский тип — чем дальше, тем больше — отклонялся от всех образцов. Языковой комизм, который стал отпечатком абсурдности сознания его героя, стал формой и его саморазоблачения. Он сам себя маленьким человеком уже не считает. ''Мало ли делов на свете у среднего человека!'' — восклицает герой рассказа ''Чудный отдых''. Горделивое отношение к ''делу'' — от демагогии эпохи; но Зощенко ее пародирует: ''Сами понимаете: то маленько выпьешь, то гости припрутся, то ножку к дивану приклеить надо... Жена тоже вот иной раз начнет претензии выражать''. Так в литературе 1920-х сатира Зощенко образовала особый, ''отрицательный мир'', как он говорил, — с тем, чтобы он был ''осмеян и оттолкнул бы от себя''. В фарватере Гоголя: ''сентиментальные повести''. Начиная с середины 1920 годов Зощенко публикует ''сентиментальные повести''. У их истоков стоял рассказ ''Коза'' (1922). Затем появились повести ''Аполлон и Тамара'' (1923), ''Люди'' (1924), ''Мудрость'' (1924), ''Страшная ночь'' (1925), ''О чем пел соловей'' (1925), ''Веселое приключение'' (1926) и ''Сирень цветет'' (1929). В предисловии к ним Зощенко впервые открыто саркастически говорил о ''планетарных заданиях'', героическом пафосе и ''высокой идеологии'', которых от него ждут. В нарочито простецкой форме он ставил вопрос: с чего начинается гибель человеческого в человеке, что ее предрешает и что способно ее предотвратить. Этот вопрос предстал в форме размышляющей интонации. Герои ''сентиментальных повестей'' продолжали развенчивать мнимо пассивное сознание. Эволюция Былинкина (''О чем пел соловей''), который ходил в начале в новом городе ''робко, оглядываясь по сторонам и волоча ноги'', а, получив ''прочное социальное положение, государственную службу и оклад по седьмому разряду плюс за нагрузку'', превратился в деспота и хама, убеждала в том, что нравственная пасивность зощенского героя по-прежнему иллюзорна. Его активность выявляла себя в перерождении душевной структуры: в ней отчетливо проступали черты агрессивности. ''Мне очень нравится, — писал Горький в 1926, — что герой рассказа Зощенко ''О чем пел соловей'' — бывший герой ''Шинели'', во всяком случае близкий родственник Акакия, возбуждает мою ненависть благодаря умной иронии автора'' (''Литературное наследство''. Т.70. М., 1963). Но, как заметил К. Чуковский в конце 1920-х — начале 1930-х, у Зощенко появляется еще один тип героя — человек, ''потерявший человеческий облик'', ''праведник'' (''Коза'', ''Страшная ночь''). Эти герои не принимают морали окружающей среды, у них другие этические нормы, они хотели бы жить по высокой морали. Но их бунт кончается крахом. Однако в отличие от бунта ''жертвы'' у Чаплина, который всегда овеян состраданием, бунт героя Зощенко лишен трагизма: личность поставлена перед необходимостью духовного сопротивления нравам и представлениям своей среды, и жесткая требовательность писателя не прощает ей компромисса и капитуляции. Обращение к типу героев-праведников выдавало извечную неуверенность русского сатирика в самодостаточности искусства и было своеобразной попыткой продолжить гоголевские поиски положительного героя, ''живой души''. Однако нельзя не заметить: в ''сентиментальных повестях'' художественный мир писателя стал двуполюсным; гармония смысла и изображения была нарушена, философские размышления обнаруживали проповедническую интенцию, изобразительная ткань стала менее плотной. Доминировало слово, сращенное с авторской маской; по стилистике оно было похоже на рассказы; между тем характер (тип), стилистически мотивирующий повествование, — изменился: это интеллигент средней руки. Прежняя маска оказалась приросшей к писателю. Зощенко и критика. Отношение критики к таланту Зощенко — трагическое непонимание. Вплоть до последних дней его обвиняли в мещанстве, пошлости, бытовизме, аполитичности (первым поводом стала статья ''О себе и своей работе'', последним — произведения 1940-х гг.). Ему советовали перестать писать о ''мещанском болоте, которое и без того отживает свой век и никого не интересует'' (''Литературный современник'', 1941, №3, с.126). Реальное опровержение этой точки зрения было заложено в широком диапазоне зощенковских героев: их социальный круг был велик и выходил за рамки тех, кто имеет ''какую-либо небольшую собственность'' — тут были и рабочие, и крестьяне, и служащие, и интеллигенты, и нэповские хозяйчики, и ''бывшие''. Защищая свою приверженность к изображению особого типа героев, Зощенко писал: ''Я не хочу сказать, что у нас все мещане и жулики, и все собственники. Я хочу сказать, что почти в каждом из нас имеется ведь та или иная черта, тот или другой инстинкт мещанина и собственника''. Он объяснял укорененность мещанства тем, что оно ''накапливалось столетиями''. При таком понимании мещанство выводилось за пределы сословных перегородок и включалось в иной ряд — этический, социально-психологический. ''Мещанство'' становилось не столько атрибутом сознания героя, сколько знаком особой формы существования человека в мире, особым способом видеть и чувствовать мир, системой жизни, где быт не одухотворен и где он не поднялся до уровня бытия. Следовательно, истинной причиной расхождения Зощенко и критики была его сосредоточенность на природе человека: она не вписывалась в ортодоксальную советскую идею быстрой ''переделки'' человека, его герой выпадал из канонизированного образца советской литературы — носителя передовых взглядов, представителя ''отборных качеств'' своего класса. Критика упрекала Зощенко также в непроясненности авторской оценки. Саркастическая интонация, ирония казались ей недостаточно энергичной формой авторской тенденции. Это привело к глубокой и неплодотворной рефлексии писателя над своим творчеством. Он ей подчинился. ''Ироническую'' складку своего характера он начал ощущать как собственную недостаточность. В его размышлениях огромное место заняли поиски ''светлой формулы''. ''Ум не должен останавливаться на мрачном решении'', — писал он в статье о Заболоцком (1937). ''Мрачные качества непригодны советскому сатирику... — писал он в статье тех же лет об И. Ильфе, — и комментировал: ''Народу несвойственно такое мировоззрение''. Прежде уверенно отвергавший ''рыхлую'', как он говорил, мысль о необходимом присутствии в сатире положительного героя, Зощенко с годами начал отождествлять требование официозной критики с ''мнением народным''. Деформация. Корпус произведений Зощенко, написанных в 1930-е, достаточно велик: в него входят около двух десятков пьес (''Уважаемый товарищ'', 1930; ''Преступление и наказание'', 1933; ''Опавшие листья'', 1941; ''Под липами Берлина'' (совместно с Е. Шварцем, 1941), ''Солдатское счастье'' и др.), а также повести ''Возвращенная молодость'', ''История одной жизни'', ''Черный принц'', ''Керенский'', ''Шестая повесть Белкина'', ''Тарас Шевченко''. Стилистически они написаны в нейтральном стиле, в них нет языкового комизма Зощенко, их риторика нравоучительна и банальна. Больше других привлекала к себе внимание ''Голубая книга'' (1935). С целью усилить воздействие своих идей на человека, Зощенко, по совету Горького, сгруппировал рассказы в циклы ''Деньги'', ''Любовь'', ''Коварство'', ''Неудача'', ''Удивительные события''. Новеллы на исторически-назидательные темы соседствовали с цензурованными самим писателем старыми рассказами. Во имя оптимистического звучания из них было вынуто сатирическоле жало. Противоречия в повествовательной ткани произведений Зощенко конца 1930-х свидетельствовали о глубоких внутренних смещениях в структуре его художественного мира: как бы перестав доверять сокрушающей силе смеха, Зощенко выносит морализм на поверхность. И тогда в его рассказах появляются назидание, перестройка героя на глазах у читателей (''Огни большого города'') и проповедническая интонация (''Поминки''). Изредка являясь в своем истинном облике, сатира Зощенко все-таки оказывалась более глубокой и меткой, и такие рассказы, как ''История болезни'', убеждали в нерастраченных силах Зощенко-сатирика. Прошедшее сквозь всю жизнь писателя сходство с Гоголем ощутимо дает себя знать и в последний период. Исследуя человеческое в человеке, Зощенко, судя по произведениям 1930-40-х, в частности, по книге ''Перед восходом солнца'', в качестве модели исследования использовал и себя. Пережив революцию, он по себе знал и чувство страха перед ''случаем'', и ощущение ''шаткости'', и ''какого-то хитрого подвоха в жизни'', и несовпадение человека с самим собой, и ''ленность'' сознания, не сумевшего преодолеть жуткую правду реальной жизни. Свое личное несовпадение с окружающей жизнью, гложущую его невозможность слияния с нею он возводил к своей ''мрачности''. Подобно тому, как Гоголь считал, что, борясь с болезнью, он занимается ''изгнанием бесов'', Зощенко в книге ''Перед восходом солнца'' (1943-44), спускаясь в глубины своего подсознания, по Фрейду исследуя свои детские травмы, облекая ранние впечатления в слово, надеялся избавиться от депрессии. Он разделял советский взгляд на подсознательное как на сырой подвал, в который необходимо вторгнуться и которому должен противостоять разум. В этом он видел значение своей работы во время Великой Отечественной войны. Но публикация повести в журнале ''Октябрь'' (1943) вызвала резкую критику. Вторая часть так и не увидела свет при жизни писателя (впервые вышла в 1972, текстологически не выверенная, под названием ''Повесть о разуме''). Волна политических обвинений прокатилась в прессе и в 1945 — после перепечатки в ''Звезде'' детского рассказа Зощенко ''Приключения обезьяны'' (первоначально — журнал ''Мурзилка''). Настороженное отношение критиков к его ''издевательским'', как они писали, ''анекдотам'' о революции было поставлено в прямую связь с ''аполитичностью'' ''Серапионовых братьев'' (о которых вспомнили в 1944 в связи с выходом первой части книги К. Федина ''Горький среди нас''). В 1946 грянул гром, что стоило Зощенко здоровья и сильно сократило его жизнь. В докладе А. А. Жданова ''О журналах «Звезда» и «Ленинград»'' и последующем затем постановлении ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 Зощенко был назван ''подонком'', ''клеветником'' и ''подлецом''. Его исключили из Союза писателей и лишили пенсии и карточек. Постановление было отменено только в годы перестройки. В состоянии тяжелейшей депрессии Зощенко пробовал писать (фельетоны, партизанские рассказы). Его перу принадлежат также переводы романов ''За спичками'' и ''Воскресший из мертвых'' М. Лассилы, ''От Карелии до Карпат'' А. Тимонена и др. (переводческая работа, которую устраивали ему друзья, в частности В. Каверин, была единственным средством существования его семьи). Здоровье Зощенко было основательно подорвано. Нищета, незаслуженные оскорбления и одиночество, в котором он оказался, усилили его болезненное состояние. 22 июля 1958 писатель скончался. Похоронен в Сестрорецке. Сатирические типы Зощенко усложнили традиционное русское народоискательство. Сатирическое изображение жизни уже в самом методе несло в себе развенчание народнических иллюзий. Оно усиливалось сосредоточенностью Зощенко на исследовании личности и его убежденностью в том, что только в духовном, нравственном обновлении человека кроются перспективы возрождения общества. Г. А. Белая.
|