ИВАНОВ Георгий Владимирович (1894-1958), русский поэт. В 1910-е гг. был близок к акмеизму. В ранних стихах (сборники ''Отплытие на о. Цитеру'', 1912; ''Сады'', 1921; ''Лампада'', 1922) - мотивы усталости, разочарования и др., безупречное следование современным поэтическим образцам. В 1922 эмигрировал. Зрелая поэзия Иванова (сборники ''Розы'', 1931; ''Отплытие на остров Цитеру'', 1937; ''1943-1958. Стихи'', 1958) отмечена трагическим мироощущением человека 20 в., обостренным личным опытом изгнанничества. Беллетризованные мемуарные очерки ''Петербургские зимы'' (1928). * * * ИВАНОВ Георгий Владимирович [29 октября (10 ноября) 1894, Студенки Ковенской губернии — 26 августа 1958, Йер-ле-Пальмье, Франция], русский поэт, прозаик, эссеист. Предки Иванова по отцовской и материнской линии — военные и сам он сначала воспитывался в Ярославском кадетском корпусе (с августа 1905), а затем (с января 1907) во 2-м кадетском корпусе Петербурга. Но не закончил его, уйдя из последнего класса в октябре 1911 ''на попечение родителей''. В это время Иванов уже всецело посвятил себя поэзии. Был знаком с М. Кузминым ,А. А Блоком ,С. М. Городецким ,И. Северянином . Блок на всю литературную жизнь Иванова остался его поэтическим ''сверх-я'', хотя школу он прошел акмеистическую, и его мэтром в молодые годы стал Н. С. Гумилев. Ранний дебют. Печататься Иванов начал рано, в 1910—11 в студенческих журналах, поддержанный в этом своем начинании поэтом из императорского дома К. Р. (Константином Романовым). Первая книга Иванова ''Отплытье на о. Цитеру'' ''...целиком написана за школьной партой ''роты его Величества'', то есть в 6-7 классах корпуса. Вышла осенью 1911 тиражом 200 экземпляров. ''...Через месяц после посылки этой книжки в ''Аполлон'' — получил звание члена Цеха поэтов, заочно мне присужденное...'' (из письма В. Маркову от 7 мая 1957). Второй сборник Иванова ''Горница'' вышел в акмеистическом ''Гиперборее'' (Санкт-Петербург, 1914). Он пронизан неясной тревогой молодого человека, попавшего на ''пир богов'', но не уяснившего вполне, каким образом и, главное, зачем. Третий сборник Иванова ''Памятник славы'' (Петроград, 1915) был напечатан в издательстве суворинского журнала ''Лукоморье'', в котором во время войны поэт вкусил ''славки'' и гонораров. Пройдя суровую школу версификаторства в первом Цехе поэтов (в него во главе с Гумилевым и Городецким входили 24-26 поэтов, в том числе все акмеисты). Иванов принялся в 1914-1915 за сочинения ''в русском стиле''. Как расхожую монету его пустили в оборот с начала Первой мировой войны. Никакого особенного прока ни русская культура в целом, ни сам Иванов от него не дождались. В 1916 появился сборник Иванова ''Вереск'', на титуле которого значилось: ''Вторая книга стихов''. Вкус диктует автору две из трех вышедших книг (''Горница'' и ''Памятник славы'') считать ''не имевшими места''. На ''Вереск'' В. Ф. Ходасевич написал провидческую рецензию, завершающуюся словами: ''... поэтом он станет вряд ли. Разве только если случится с ним какая-нибудь большая житейская катастрофа, добрая встряска, вроде большого и настоящего горя, несчастья. Собственно только этого и надо ему пожелать''. ''Добрая встряска'' вскоре последовала — не для одного Иванова, для всей русской культуры, к 1922 практически развеянной, когда непогребенной. Отстраненность поэта. Революция сначала привела Иванова к решительному отстранению от действительности ради поэзии, что некоторое время после большевистского переворота помогало сохранять эстетическую корректность. В этом отношении первый вышедший в советское время сборник Иванова ''Сады'' (Петроград, 1921) — изящная книжечка, оформленная М. В. Добужинским — своего рода шедевр лирического герметизма, рекордная для русской поэзии демонстрация отключенности от презренной реальности. Блок написал о поэзии Иванова, что, слушая такие стихи, ''...можно вдруг заплакать — не о стихах, не об авторе их, а о нашем бессилии, о том, что есть такие страшные стихи ни о чем, не обделенные ничем — ни талантом, ни умом, ни вкусом, и вместе с тем — как будто нет этих стихов, они обделены всем...''. В этой проникновенной реплике не предвидено одно: и ''обделенность'' может стать формой существования, и даже больше того — ''обделенность всем'' есть одно из экзистенциальных русских переживаний. Как доказал опыт позднего Иванова, из ''обделенности'' извлекается пронзительная лирическая нота, ''новый трепет''. Осознание себя ''только поэтом'' — горькое осознание, и как раз в этом качестве Иванов прямо наследует Блоку (''Был он только литератор модный...''). Когда становится ясно, что ничего, кроме писания стихов, в жизни нет, что высокая беспомощность составляет все ее содержание, у Иванова наступает момент просветленного отчаяния, происходит вочеловечивание его лирического ''я''. С изданием в Париже сборника ''Розы'' (1931) он превращается в ''королевича'' русских поэтов — по отзывам эмигрантских ценителей. ''Счастливое'' бегство. После смерти Блока и гибели Гумилева всякая литературная деятельность в Петрограде потеряла для Иванова смысл. Он ищет пути на Запад. Отдав последний долг ''серебряному веку'' изданием ''Посмертных стихов'' Гумилева (Пг.,1922), поэт получает ''командировку'' в Берлин ''для составления репертуара государственных театров'' (параллельно через Латвию уезжает в Европу его вторая жена поэтесса И. В. Одоевцева). С 1923 и до конца дней Иванов живет с ней во Франции. Счастливое бегство оборачивается, однако, горестной темой его лирики: Что-то сбудется, что-то не сбудется. Перемелется все, позабудется... Но останется эта вот, рыжая, У заборной калитки трава. Если плещется где-то Нева. Если к ней долетают слова — Это вам говорю из Парижа я То, что сам понимаю едва (1949). Любил ли он что-нибудь? Об этом затруднительно говорить, читая его ранние стихи, тронутые не любовным чувством, но преизбытком любований и легких пристрастий. Поэт блуждал среди ''эстетических объектов'', заметно пренебрегая ''живой жизнью''. Отвыкание от ''живой жизни'', незамечание ее — залог обжигающе резких — и поздних — откровений о мимолетных прелестях бытия. Этот романтически горький опыт неизмеримо укрупняет в зрелых стихах Иванов роль любого задержавшего взгляд на пустяках: ветки, муравья, брошенной на тротуар розы... Хороша в мире не стабильность, а как раз эфемерность, ускользающее мгновение: ''А что такое вдохновенье? Так... Неожиданно, слегка Сияющее дуновенье Божественного ветерка''. Основные примеры собственно любовной лирики Иванова относятся не к юношеским, а к зрелым годам эмиграции, являя собой изумительные образцы элегической тонкости жанра, ''косвенности'' в выражении чувства к женщине и, что еще более замечательно, — к жене, Ирине Одоевцевой. Встреча с ней едва ли не единственное потрясение в жизни Иванова, оказавшееся светлым. По справедливому мнению Г. В. Адамовича, эмигрантская литература сделала свое дело, оставшись литературой христианской. Тем более важна здесь оговорка, касающаяся Иванова: его христианская тема — это не тема грядущего спасения, но тема грядущей весьма близкой гибели. Не тема рая, но — ада. И сама литература стала для него местом, где, ''говоря о рае, дышат адом''. ''Стихи —... Из ничего''. В ''Распаде атома'' (1938), книге, любимой самим Ивановым, его ''поэмой в прозе'', автор пишет о неизбежной границе, которой 20 век отделил современное искусство от традиции прошедших веков: художник теперь не вправе утешать зрителя вымышленной красотой и заставлять его проливать слезы над вымышленными судьбами. ''Парижская нота'', объявленная во Франции Адамовичем новой мерой русских стихов и извлекавшаяся из ивановской лирики par excellence предполагала возврат к первоосновам бытия. После всяческих изысков ''серебряного века'' жизнь в лирике Иванова эмигрантского периода предстает обескураживающе понятной. Под леденящим светом звезд, среди развала мировой жизни чувство гармонии диктует поэту необходимость дезавуировать и саму поэзию, показать ее нищету. Напоминая о боли и скрывая ее, лирика Иванова как бы оправдывает нашу грешную жизнь и грешную плоть. Именно грешную, а не просто жизнь и не просто плоть. Оправдывает не из гордыни и не по слабости, но ради того, чтобы дать почувствовать: всякой личности предначертано хоть когда-нибудь, хоть на мгновение ощутить скрытую от глаз и слуха, всегда лишь брезжущую гармонию: ''В награду за мои грехи, Позор и торжество, Вдруг появляются стихи — Вот так.. Из ничего''. Из этого ''ничего'' Иванов создал в лирике ''все''. 23 ноября 1963 перезахоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. А. Арьев.
|