ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович (1907-89), русский поэт, переводчик. Отец А. А. Тарковского. В лирике - утверждение целостности духовной жизни человека, тяготение к строгому классическому стилю: сборники стихов ''Перед снегом'' (1962), ''Земле - земное'' (1966), ''Вестник'' (1969), ''Волшебные горы'' (1978), ''Зимний день'' (1980), ''От юности до старости'' (1987). Государственная премия СССР (1989, посмертно). * * * ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович (1907-89), русский поэт. Сборники ''Перед снегом'' (1962), ''Земле — земное'' (1966), ''Вестник'' (1969), ''Стихотворения'' (1974), ''Волшебные горы'' (1978), ''Зимний день'' (1980), ''Избранное'' (1982), ''Стихи разных лет'' (1983), ''От юности до старости'' (Государственная премия, 1989) и ''Быть самим собой'' (1987). Поэзия самоценных проявлений бытия, самосознания живой природы и личности, стремящаяся внести лепту в гармоническое единство мира. * * * ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович [12 (25) июня 1907, Елизаветград (ныне Кировоград), Украина — 27 мая 1989, Москва], русский поэт. Семья. Родился в дворянской семье народовольца-восьмидесятника Александра Карловича Тарковского (с его памятью связано стихотворение ''Плыл вниз от Юрьевца по Волге звон пасхальный...''), от которого унаследовал интерес к творчеству Г. Сковороды. В детстве вместе с отцом и братом посещал поэтические вечера Северянина, Бальмонта, Ф. Сологуба. Ребенком пережил гражданскую войну. ''Потаенный'' период. В начале 1920-х гг. скитался по Украине и Крыму, голодая, временами зарабатывая ремеслами. В 1922, окончив Елизаветградскую трудовую школу, поступил в Первую Зиновьевскую профтехническую школу (одно время Елизаветград назывался Зиновьевск, по имени Г. Е. Зиновьева). В 1925 поступил в Москве на Высшие литературные курсы (закрыты в 1929) при Всероссийском союзе поэтов (председателем которого был поэт и теоретик Г.А. Шенгели), где познакомился с М. С. Петровых, Д. Л. Андреевым, со своей первой женой М. И. Вишняковой (позднее Тарковскому удалось завершить образование, а его жене — нет). Брак с Вишняковой распался, когда их дети — Андрей, будущий всемирно известный кинорежиссер, и Марина были совсем маленькими. В сборнике ''Две зари'' (Никитинские субботники, 1927) было опубликовано стихотворение Тарковского ''Свеча'', в журнале ''Прожектор'' (1928) — ''Хлеб''. Во второй половине 1920-х гг. писал очерки и стихотворные фельетоны в газете ''Гудок'', затем работал на радио, написал радиопьесу ''Стекло'', которая была раскритикована в 1932 за ''мистику''. С 1933 Тарковский зарабатывал переводами, в 1940 был принят в Союз писателей как переводчик. В 1939 или 1940 познакомился М. И. Цветаевой (''Марине Цветаевой'' и цикл ''Памяти Марины Цветаевой''), которая в связи с его стихотворением ''Стол накрыт на шестерых...'' обращает к нему ''Все повторяю первый стих...'' (1941). В 1941 Тарковский, вывезя близких в эвакуацию, упорно просится на фронт, в январе 1942 становится корреспондентом армейской газеты ''Боевая тревога'' (был награжден боевыми наградами). О кровавом ужасе войны — ''Немецкий автоматчик подстрелит на дороге...'', ''Не стой тут...'', ''Когда возвратимся домой после этой неслыханной бойни...'', о неутоляющем затишье побывки — ''Ехал из Брянска в теплушке слепой...'', ''Хорошо мне в теплушке...''. В конце 1943 Тарковский был ранен, перенес несколько ампутаций ноги. В послевоенный период стихи писал в стол. Сохранился ряд рукописных сборников, в том числе: ''Первая тетрадь'' (1948), ''Собеседник'' (1958), ''Земле — земное'' (1966), ''Избранные стихотворения в двух частях'' (1965-77), причем последние содержат заметные отличия от современных им печатных изданий, деформированных условиями цензуры. В 1945 поэт подготовил сборник (54 стихотворения), который был принят к печати вопреки причислению к ''черному пантеону русской поэзии, к которому принадлежат стихи Гумилева, Ахматовой и эмигранта Ходасевича'' (из внутренней рецензии), но после постановления 1946 о журналах ''Звезда'' и Ленинград'' набор книги был уничтожен. В том же году Тарковский познакомился с Ахматовой, которая высоко оценила его творчество, приветствуя его выход к читателю: ''Эта книга («Перед снегом») ничего не боится''. Дружба поэтов продлится до ее смерти и бдения Тарковского у гроба (цикл ''Памяти А. Ахматовой''). Выход к читателю. С 1962 Тарковского стали печатать, приглашать на вечера поэзии, он начал вести поэтическую студию при Союзе писателей, был выпущен за границу (во Францию и Англию), где встречался с П. Норманом. Стихотворения Тарковского прозвучали в фильме его сына ''Зеркало''; сценарий фильма первоначально назывался ''Белый-белый день...'' — цитата из стихотворения ''Белый день'' об утраченной гармонии единства с близкими. Тарковскому удавалось писать о хронологически давно прошедшем как о животрепещущем: так, стихотворения этого периода ''Как двадцать два года тому назад'' (1963) и ''Полевой госпиталь'' (1964) передают горечь безвинной вины и атмосферу военного госпиталя, относящиеся соответственно к 1941 и 1945 годам. С Марией Фальц, первой любовью поэта (1920-е годы), связана рукописная тетрадь ''Как сорок лет тому назад'' с 8 стихотворениями 1940-69, в их числе: ''Как сорок лет тому назад...'' (1969), ''Хвала измерившим высоты...'' (1969), ''Мне в черный день приснится...'' (1952) и вершина философской и любовной лирики — ''Первые свидания'' (1962). Последняя полоса опалы поэта была связана с тем, что выехавший в 1982 в Италию Андрей Тарковский в 1984 стал невозвращенцем, что сделало ''заложниками'' его сына, которого не выпускали из страны, и отца, которого ''отодвинули'' от читателя вплоть до посмертного возвращения имени великого режиссера на родину. Смерть сына стала для поэта ударом огромной разрушительной силы. ''Мы — уста пространства и времени...''. Тарковский писал: ''Самое удивительное в жизни — это способность видения мира и самосознания, наиярчайшее отличие живой природы от мертвой. Искусство живо этим началом''. В космосе Тарковского человек наделяет мир сознанием и речью: ''Из рая выйдет в степь Адам И дар прямой разумной речи Вернет и птицам и камням, Любовный бред самосознанья Вдохнет, как душу, в корни трав...'' (''Степь''), — и эта заслуга принадлежит человечеству в целом: ''...народа безымянный гений Немую плоть предметов и явлений Одушевлял, даруя имена'' (''Словарь''), — а поэт ''записывает'' то, что ''Жизнь, должно быть, наболтала, Наплела судьба сама'' (''Поэт''). ''Естественность — вот принцип развития языка'', — писал Тарковский, поэтому поэзии не пристала модная вычурность (''Был он критикой признан, и учениками...''), и поэт должен ''вернуть мое искусство Его животворящему началу'', то есть бытию и слову (''Явь и речь''). ''Смиренное чуждое слово'' великому поэту дается окрыленностью, ''высотою горной'' (цикл ''Памяти А. Ахматовой''), и вечные неземные истины ''невнятны'' в речи: их точнее передают зримые образы, например, полет бабочки (''Бабочка в госпитальном саду''), которая ''смеется'' над человеком, лежащим ''во весь свой рост'' в центре мироздания (''Посредине мира'') ''Призывы бытия''. Тарковский считал, ''что самое главное в мире — это идея добра''. Мир ''присваивается'' любящим его человеком (''Иванова ива'', ''Надпись на книге'', ''Малютка-жизнь''), однако ''жизнь жива помимо нашей воли'', и все ее проявления самоценны (''Поздняя зрелость''). Так же самоценен человек, и его душа бьется ''в тисках между чувством собственной обреченности, надеждой на вечное бытие и роковой тревогой'' (С. В. Чупринин), между ''я человек, мне бессмертья не надо: Страшна неземная судьба'' (''Земное'') и ''я из тех, кто выбирает сети, Когда идет бессмертье косяком'' (''Жизнь, жизнь''). ''Упорное постоянство'' Тарковского связано с гражданской позицией поэта: ''Я сам себе не изменил поныне'' (''Надпись на книге''), — то есть не стал писать верноподданнических ''паровозов'' (выражение Тарковского), которые ''вывезли'' бы его поэзию в печать. В мировоззренческом смысле, напротив, человек послушен не собственной воле, а ''призывам бытия'': ''Я тот, кто жил во времена мои, Но не был мной, Я младший из семьи Людей и птиц'' (''Рукопись''), и истинные художники ''ни полслова не написали о самих себе'' (''Дерево Жанны''), зато человек, который ''при вспышке озаренья собой угадан до конца'' (''Стань самим собой''), — даже если он ''ради замысла... потрудился мало'', — подлежит заступничеству добра: ''Но за меня добро вставало против зла'' (''Дума''). С. С. Бойко.
|