ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович (1886-1939), русский поэт. С 1922 в эмиграции. В стихах (сборники ''Путем зерна'', 1920, ''Тяжелая лира'', 1922; цикл ''Европейская ночь'', 1927), сочетающих традицию русской классической поэзии с мироощущением человека 20 в., - трагический конфликт свободной человеческой души и враждебного ей мира, стремление преодолеть разорванность сознания в гармонии творчества. Биография Державина (1931, работал над ней 21.1.1929-6.1.31), сборник статей ''О Пушкине'' (1937), книга воспоминаний ''Некрополь'' (1939). * * * ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович [16 (28) мая 1886, Москва - 14 июня 1939, Париж], русский поэт, критик, мемуарист. Семья. Отец - выходец из польской дворянской семьи, мать - дочь перешедшего из иудаизма в православие еврейского писателя Я. А. Брафмана - воспитывалась в польской семье ревностной католичкой; католиком крещен и Xодасевич. В детстве увлекался балетом, занятия которым вынужден был оставить из-за слабого здоровья. С 1903 жил в доме брата, известного адвоката М. Ф. Ходасевича, отца художницы Валентины Ходасевич. Юность. В кругу символистов. В 1904 поступил на юридич. факультет Московского университета, в 1905 перешел на филологич. факультет, но курса не окончил. Тогда же посещает московский литературно-художеств. кружок, где выступают с чтением стихов и докладов В. Я. Брюсов, А. Белый, К. Д. Бальмонт, Вяч. Иванов, - живая встреча с символистами, литературными кумирами поколения Xодасевича. Влиянием символизма, его словаря, общепоэтических клише отмечена первая книга ''Молодость'' (М., 1908. В иной тональности написан ''Счастливый домик'' (М., 1914; переиздан в 1922 и 1923), получивший доброжелательную критику; посвящен второй жене Xодасевича с 1913 Анне Ивановне, урожд. Чулковой, сестре Г. И. Чулкова - героине стихов сборника (содержит также цикл, связанный с увлечением поэта Е. В. Муратовой, ''царевной'', бывшей женой П. П. Муратова, приятеля Xодасевича; с ней он совершил поездку в Италию в 1911). В ''Счастливом домике'' Xодасевич открывает мир ''простых'' и ''малых'' ценностей, ''радости любви простой'', домашней безмятежности, ''медленной'' жизни - того, что позволит ему ''спокойно жить и мудро умереть''. В этом сборнике, не включенном, как и ''Молодость'', в Собр. стих. 1927, Xодасевич впервые, порывая с выспренностью символизма, обращается к поэтике пушкинского стиха (''Элегия'', ''К музе''). Критические опыты. Смена привязанностей. В 1910-е он выступает и как критик, к мнению которого прислушиваются: помимо откликов на новые издания мэтров символизма, он рецензирует сборники литературной молодежи, осторожно приветствует первые книги А. Ахматовой, О. Э. Мандельштама; выделяет, независимо от литературной ориентации, поэтические сборники 1912-13 Н. А. Клюева, М. А. Кузмина, Игоря Северянина - ''за чувство современности'', впрочем, вскоре в нем разочаровывается (''Русская поэзия'', 1914; ''Игорь Северянин и футуризм'', 1914; ''Обманутые надежды'', 1915; ''О новых стихах'', 1916). Xодасевич выступает против программных заявлений акмеистов (отмечая при этом ''зоркость'' и ''собственный облик'' ''Чужого неба'' Н. С. Гумилева, подлинность дарования Ахматовой) и, особенно, футуристов. В полемике с ними формировались основные моменты историко-литературной концепции Xодасевича, рассредоточенной по разным работам: традиция, преемственность есть способ самого бытия культуры, механизм передачи культурных ценностей; именно литературный консерватизм обеспечивает возможность бунта против отжившего, за обновление литературных средств, не разрушая при этом культурную среду. В середине 1910-х гг. изменяется отношение к Брюсову: в рецензии 1916 на его книгу ''Семь цветов радуги'' Xодасевич назовет его ''самым умышленным человеком'', насильственно подчинившим ''идеальному образу'' свою настоящую природу (см. очерк ''Брюсов'' в ''Некрополе''). Длительные (с 1904) отношения связывают Xодасевича с Андреем Белым, он видел в нем человека, ''отмеченного... несомненной гениальностью'' (Собр. соч., т. 2, с. 288), в 1915 через поэта Б. А. Садовского сближается с М. О. Гершензоном, своим ''учителем и другом''. Горькая утрата. Болезнь. В 1916 кончает самоубийством его близкий друг Муни (С. В. Киссин), несостоявшийся поэт, раздавленный, простой жизнью, увиденной без привычного символистского удвоения; об этом Xодасевич позднее напишет в очерке ''Муни'' (''Некрополь''). В 1915-17 наиболее интенсивно занимается переводами: польских (3. Красиньский, А. Мицкевич), еврейских (поэмы С. Черниховского, из древне-еврейской поэзии), а также армянских и финских поэтов. С переводами связаны его статьи 1934 ''Бялик'' (Xодасевич отмечал в нем слитность ''чувства и культуры'' и ''чувства национального'') и ''Пан Тадеуш''. В 1916 заболевает туберкулезом позвоночника, лето 1916 и 1917 проводит в Коктебеле, живет в доме М. А. Волошина. Вера в обновление. ''Путем Зерна''. Творчески воспитавшийся в атмосфере символизма, но вошедший в литературу на его излете, Xодасевич вместе с М. И. Цветаевой, как он писал в автобиографич. очерке ''Младенчество'' (1933), ''выйдя из символизма, ни к чему и ни к кому не примкнули, остались навек одинокими, ''дикими''. Литературные классификаторы и составители антологий не знают, куда нас приткнуть'' (''Колеблемый треножник'', с. 255). Вышедшая в 1920 книга ''Путем Зерна'' посвящена памяти С. Киссина), собранная в основном в 1918 (переиздана: Пг., 1922) - свидетельство литературной самостоятельности и литературной обособленности Xодасевича. Начиная с этого сборника, главной темой его поэзии станет преодоление дисгармонии, по существу неустранимой. Он вводит в поэзию прозу жизни - не снижающе-выразительные детали, а жизненный поток, настигающий и захлестывающий поэта, рождающий в нем вместе с постоянными мыслями о смерти чувство ''горького предсмертья''. Призыв к преображению этого потока, в одних стихах заведомо утопичен (''Смоленский рынок''), в других ''чудо преображения'' удается поэту (''Полдень''), но оказывается кратким и временным выпадением из ''этой жизни''; в ''Эпизоде'' оно достигается через почти мистическое отделение души от телесной оболочки. ''Путем Зерна'' включает стихи, написанные в революционные 1917-18: революцию, февральскую и октябрьскую, Xодасевич воспринял как возможность обновления народной и творческой жизни, он верил в ее гуманность и антимещанский пафос, именно этот подтекст определил эпичность тона (при внутренней напряженности) описания картин разрухи в ''страдающей, растерзанной и падшей'' Москве (''2-го ноября'', ''Дом'', ''Старуха''). Поиски места в новой России. После революции Xодасевич пытается вписаться в новую жизнь, читает лекции о Пушкине в литературной студии при московском Пролеткульте (прозаический диалог ''Безглавый Пушкин'', 1917, - о важности просветительства), работает в театральном отделе Наркомпросса, в горьковском издательстве ''Всемирная литература'', ''Книжной Палате''. О голодной, почти без средств к существованию московской жизни послереволюционных лет, осложняющейся длительными болезнями (Xодасевич страдал фурункулезом), но литературно насыщенной, он не без юмора расскажет в мемуарных очерках сер. 1920-30-х гг.: ''Белый коридор'', ''Пролеткульт'', ''Книжная Палата'' и др. В конце 1920 года Xодасевич переезжает в Петербург, живет в ''Доме искусств'' (очерк ''Диск'', 1937), пишет стихи для ''Тяжелой лиры''. Выступает (вместе с А. А. Блоком) на чествовании Пушкина и И. Ф. Анненского с докладами: ''Колеблемый треножник'' (1921) и ''Об Анненском'' (1922), одном из лучших литературно-критических эссе Ходасевича, посвященном всепоглощающей в поэзии Анненского теме смерти: он упрекает поэта в неспособности к религиозному перерождению. К этому времени Xодасевич уже написал о Пушкине статьи ''Петербургские повести Пушкина'' (1915) и ''О ''Гавриилиаде'''' (1918); вместе с ''Колеблемым треножником'', эссеистскими статьями ''Графиня Е. П. Ростопчина'' (1908) и ''Державин'' (1916) они составят сб. ''Статьи о рус. поэзии'' (Пг., 1922). Венок Пушкину. Пушкинский мир и биография поэта всегда будут притягивать Xодасевича: в кн. ''Поэтическое хозяйство Пушкина'' (Л., 1924; издана ''в искаженном виде'' ''без участия автора''; переработанное издание: ''О Пушкине'', Берлин, 1937), обращаясь к самым разнородным сторонам его творчества - самоповторениям, излюбленным звукам, рифмам ''кощунствам'' - он старается уловить в них скрытый биографический подтекст, разгадать способ претворения в поэтический сюжет биографического сырья и самую тайну личности Пушкина, ''чудотворного гения'' России. Xодасевич находился в постоянном духовном общении с Пушкиным, творчески от него удаленном. Эмиграция. В кругу А. М. Горького. В июне 1922 Ходасевич вместе с Н. Н. Берберовой, ставшей его женой, покидает Россию, живет в Берлине, сотрудничает в берлинских газетах и журналах; в 1923 происходит разрыв с А. Белым, в отместку давшим язвительный, в сущности пародический, портрет Xодасевича в своей кн. ''Между двух революций'' (М., 1990, с. 221-224); в 1923-25 помогает А. М. Горькому редактировать журнал ''Беседа'', живет у него с Берберовой в Сорренто (октябрь 1924 - апрель 1925), позднее Xодасевич посвятит ему несколько очерков. В 1925 переезжает в Париж, где остается до конца жизни. Сквозь толщу жизни. Еще в 1922 вышла ''Тяжелая лира'' (М.-Пг.; берлинское уточненное издание - 1923), исполненная нового трагизма. Как и в ''Путем Зерна'', преодоление, прорыв - главные ценностные императивы Xодасевича (''Перешагни, перескочи, / Перелети, пере- что хочешь''), но узаконивается их срыв, их возвращение в вещественную реальность: ''Бог знает, что себе бормочешь, / Ища пенсне или ключи''. Душа и биографическое я поэта расслаиваются, они принадлежат разным мирам и когда первая устремляется в иные миры, я остается по сию сторону - ''кричать и биться в мире вашем'' (''Из дневника''). Вечная коллизия противостояния поэта и мира у Xодасевича приобретает форму физической несовместимости; каждый звук действительности, ''тихого ада'' поэта, терзает, оглушает и уязвляет его. О России. Особое место в книге и в поэзии Xодасевича занимает стих. ''Не матерью, но тульскою крестьянкой... я выкормлен'', посвященной кормилице поэта, благодарность которой перерастает в манифест литературного самоопределения Xодасевича; приверженность рус. языку и культуре дает ''мучительное право'' ''любить и проклинать'' Россию. ''Европейская ночь''. Жизнь в эмиграции сопровождается постоянным безденежьем и изнурительным литературным трудом, сложными отношениями с литераторами-эмигрантами, сначала из-за близости к Горькому. Xодасевич много печатается в журнале ''Современные записки'', газете ''Возрождение'', где с 1927 ведет отдел литературной летописи. В эмиграции у Xодасевича складывается репутация придирчивого критика и неуживчивого человека, желчного и ядовитого скептика. В 1927 выходит ''Собрание стихов'' (Париж), включающее последнюю небольшую книгу ''Европейская ночь'', с поразительным стихотворением ''Перед зеркалом'' (''Я, я, я. Что за дикое слово! / Неужели вон тот - это я?'', 1924). Естественная смена образов - чистого ребенка, пылкого юноши и сегодняшнего, ''желчно-серого, полуседого / И всезнающего, как змея'' - для Xодасевича следствие трагической расколотости и ничем не компенсируемой душевной растраты; тоска о цельности звучит в этом стихотворении как нигде в его поэзии. В целом же стихи ''Европейской ночи'' окрашены в мрачные тона, в них господствует даже не проза, а низ и подполье жизни (''Под землей''). Он пытается проникнуть в ''чужую жизнь'', жизнь ''маленького человека'' Европы, но глухая стена непонимания, символизирующего не социальную, а общую бессмысленность жизни отторгает поэта. После 1928 года Xодасевич почти не пишет стихов, на них, как и на других ''гордых замыслах'' (в т. ч. на биографии Пушкина, которую так и не написал), он ставит ''крест'': ''теперь у меня нет ничего'' - пишет он в августе 1932 Берберовой, ушедшей от него в том же году; в 1933 женится на О. Б. Марголиной. Чуткий камертон. Xодасевич становится одним из ведущих критиков эмиграции, откликается на все значимые публикации за рубежом и в Советской России, в т. ч. книги Г. В. Иванова, М. А. Алданова, И. А. Бунина, В. В. Набокова, З. Н. Гиппиус, М. М. Зощенко, М. А. Булгакова, ведет полемику с Адамовичем, стремится привить молодым поэтам эмиграции уроки классического мастерства. В ст. ''Кровавая пища'' (1932) историю русской литературы рассматривает как ''историю уничтожения русских писателей'', приходя к парадоксальному выводу: писателей уничтожают в России, как побивают камнями пророков и таким образом воскрешают к грядущей жизни. В статье ''Литература в изгнании'' (1933) анализирует все драматические аспекты бытования эмигрантской литературы, констатирует кризис поэзии в одноименной статье (1934), связывая его с ''отсутствием мировоззрения'' и общим кризисом европейской культуры (см. также рецензию на кн. Вейдле ''Умирание искусства'', 1938). Творческое завещание. Последний период творчества завершился выходом двух прозаических книг - яркой художественной биографии ''Державин'' (Париж, 1931), написанной языком пушкинской прозы, с использованием языкового колорита эпохи, и мемуарной прозы ''Некрополь'' (Брюссель, 1939), составленной из очерков 1925-37, публикуемых, как и главы ''Державина'', в периодике. И Державин (от прозаизмов которого, как и от ''страшных стихов'' Е. А. Баратынского и Ф. И. Тютчева вел свою генеалогию Xодасевич), показанный через грубый быт своего времени, и герои ''Некрополя'', от А. Белого и А. А. Блока до Горького, увидены не помимо, но сквозь малые житейские правды, в ''полноте понимания''. Xодасевич обратился к мировоззренческим истокам символизма, выводящим его за пределы литературной школы и направления. Внеэстетический, по существу, замах символизма безгранично расширить творчество, жить по критериям искусства, сплавить жизнь и творчество - определил ''правду'' символизма (прежде всего неотделимость творчества от судьбы) и его пороки: этически не ограниченный культ личности, искусственная напряженность, погоня за переживаниями (материалом творчества), экзотическими эмоциями, разрушительными для неокрепших душ (''Конец Ренаты'' - очерк о Н.Н. Петровской, ''Муни''). Разрыв с классической традицией, по Ходасевичу, наступает в постсимволистскую, а не символистскую эпоху (Бочаров, Сюжеты..., с. 439-440), отсюда пристрастные оценки акмеистов и Гумилева. Несмотря на верность многим заветам символизма, Ходасевич-поэт, с его ''душевной раздетостью'' и обновлением поэтики, принадлежит постсимволистскому периоду русской поэзии. Л. М. Щемелева.
|